Source Text
После Джанкоя и зимы в моей памяти возникал Севастополь, покрытый белой каменной пылью, неподвижной зеленью Приморского бульвара и ярким песком его аллей. Волны бьются о плиты пристаней и, отходя, обнажают зеленые камни, на которых растет мох и морская трава; она бессильно полощется в воде; и ее свисающие стебли похожи на ветви ивы; на рейде стоят броненосцы, и вечный пейзаж моря, мачт и белых чаек живет и шевелится, как везде, где было море, пристань и корабли и где теперь возвышаются каменные линии домов, построенных на желтом песчаном пространстве, с которого схлынул океан.
В Севастополе, яснее чем где бы то ни было, чувствовалось, что мы доживаем последние дня своего пребывания в России. Приплывали и уплывали пароходы, уходили с берега английские и французские матросы, и их корабли скрывались в море – и казалось, возвращаться отсюда назад в Россию невозможно; казалось, море всегда было входом в нашу родину, которая находилась далеко от этих мест, на картах тропических стран с прямыми деревьями и ровными квадратами зеленой земли; и то, что мы считали родными – сухой зной южной России, безводные поля и соленые азиатские озера – было только заблуждением.
Target Text
After Jankoy and the winter, I would remember Sevastopol, covered in white stone dust, the unmoving greenery of Primorski Boulevard and the bright sand of its alleys. Waves, tumbling against the slabs of quays and laying bare the green moss- and sea grass-grown stones when leaving; the sea grass, helplessly dangling in the water, its streaming blades looking like willow branches…
Armor battleships are standing in the roadstead, and the eternal scenery that consists of the sea, masts, and white seagulls is alive and moving just the way this used to be everywhere where earlier were the sea, quay and ships, and where the stone walls of houses rise now, built on the yellow expanse of sand, abandoned by the ocean.
In Sevastopol, one could sense, more keenly than anywhere else, that we were living through the last days of our life in Russia. Ships would arrive and sail away, English and French sailors would leave shore, their ships melting away on the sea’s horizon…
And it seemed to us it was impossible to come back here, come back to Russia. It seemed that the sea had always been the way to our Homeland that lay somewhere far away from these parts, somewhere in the maps of tropical countries, with their straight-trunked trees and straight squares of green land.
It seemed that whatever we believed to be dear to us here -Southern Russia’s sultry heat, arid fields, and brakish Asian lakes, was simply a delusion.
